|
 В толпе меня кто-то негромко позвал. Мало ли Василиев, подумалось... Но когда меня легко потянули за рукав и я обернулся, то сразу узнал Фаину Марковну Квятковскую. Ту самую, что сочинила «У самовара». – Что же Вы? – с напускной строгостью сказала она. – В Питере – и молчите. Кабы не дождик, я прошла бы мимо. Тут такое, а Вы… Пошли скорей, – и она решительно потянула меня сквозь толпу.
…Гитарный перебор, казалось, заполнил до краев притихший концертный зал Дворца Труда. На сцене пела статная, красивая черноволосая женщина.
Пролетала и я мимо скорбных распятий, Мимо старых церквей и больших городов; Вот вернулась и я, мне раскрыла объятья Дорогая земля и Отчизна моя.
Зал взорвался аплодисментами. А мне сразу вспомнился наш послевоенный одесский двор на Колонтаевской,34 и поющие по-русски с румынских пластинок патефонные голоса. Певица между тем, не торопясь, села в неглубокое кресло и доверительно заговорила с притихшим залом:
– Я очень рада, что наконец-то я дома, и вот вам еще всего две строчки, которые, к счастью, надеюсь, уже не про меня. «Я тоскую по Родине, по родной стороне моей». А по праву хорошо знакомой автору этой песни я теперь смело буду петь «Я сегодня на Родине, на родной стороне моей».
…Это была одна из самых первых ее творческих встреч, на которых она не столько пела, сколько отвечала на вопросы.
Ее называют легендой. Одна из самых ярких звезд в плеяде исполнителей старинных песен и романсов. Великая Алла Баянова.
– У всего есть начало, – сказала певица. – Но мне еще рано петь «Вечерний звон», – улыбнулась она, – а потому…
Мой отец, оперный бас (Руслан, Иван Сусанин, Мефистофель), вернувшись с войны после двух ранений, в 1918 году, когда Бессарабия отошла к Румынии, перевез семью в Париж. Он был известный оперный, а затем эстрадный певец, мать – балерина кордебалета. В Париже я продолжила начальное образование и одновременно училась во французской школе – в так называемой «четверговой» гимназии для русских эмигрантов. Уже в 9 лет я начала ассистировать отцу. Ведь к тому времени его оперная карьера закончилась, и в поисках заработка Николай Баянов работал в «Летучей мыши» Н.Ф. Балиева, где подготовил театрализованный номер – балладу «Кудеяр-атаман». Это баллада о разбойнике, который раскаялся в своих грехах. Выступал отец в обязательной классической поддевке. В этом номере должен был участвовать и мальчик-поводырь стареющего атамана. Мальчиком сделали меня.
Я вышла вместе с отцом. На мне ветхая одежонка, в руке – щербатая чашка для грошиков. Сердечко дрожит, прямо аж-аж. Но я иду рядом с отцом, он поет, публика слушает. Вдруг в оркестре послышался знакомый мелодичный колокольный перезвон. И совершенно неожиданно для себя, а главное – для отца, я поддалась наивно-детскому порыву и запела «Вечерний звон». Отец мгновенно сориентировался, стал мне вторить, оттеняя мой голос. Когда я уже шла за кулисы, какая-то дама опустила мне в чашку колечко и банкноту. Вслед за ней стали бросать деньги и другие посетители ресторана. Деньги совали в руки, за рукава, за ворот, вызывали на бис. Помню, как дома отец сказал маме с грустью: «Видишь, Дина, Лешка уже заработала себе на зимнее пальтишко». В то время на русский колорит был большой спрос…
Тем временем я подрастала и, по-видимому, еще и хорошела. Обладая от природы поставленным голосом, я с 13 лет начала гастролировать в городах Европы и Ближнего Востока.
В 13 лет сама начала петь в баре «Казанова». Иногда также выступала в баре «Шахерезада», где меня и заметил Александр Вертинский. Весь Париж о нем тогда говорил. Однажды, сидя с мамой за столиком, я ждала своего выхода. Вдруг к нам подходит высокий статный человек во фраке, кланяется маме и спрашивает, кто я, что здесь делаю. Я сбивчиво и волнуясь отвечаю, что пою цыганские песни, романсы. «А сколько же тебе лет?» – удивился он. «Тринадцать», – говорю. – «Ты что же, поздним вечером, в таком заведении – и одна?» – «Нет, что вы, я с мамой!». Мама настороженно и молча прислушивалась к нашему разговору, но вдруг не выдерживает и говорит: «Нет, нет, Александр Николаевич! Будьте добры, оставьте ребенка в покое, я хорошо знаю вашу власть над юными душами молодых девушек». Он поцеловал мамину руку, засмеялся и говорит: «Это прелестная девочка. Но с такими вокальными данными и очаровательной внешностью ей решительно здесь не место. Если согласитесь, я ее заберу, конечно же, вместе с вами, в «Большой московский Эрмитаж».
Видимо, его доверительная улыбка, отеческий тон разговора подействовали на маму. И она, хоть и не сразу, согласилась, и я стала петь у Вертинского.
Ах, какой он был! Не только красивый, умный, но и исключительно выдающийся мастер вокала и сцены! Я уже тогда понимала, что он редкий самородок: многогранный талант, по-русски широкий, щедрый, с душой доброй, не жной и ранимой. Вспоминаю, когда всякие дамы его преследовали в ресторане, он бежал ко мне в уборную: «Ради всех святых, спрячь, спрячь меня, Аделаида!». Он меня почему-то называл Аделаидой. И я прятала его за перегородками в артистической среди моих платьев и нарядов. На всю жизнь Вертинский остался моим кумиром.
Эмиграция – это обманно-сладкий плод. Да, ешь и пьешь сладко, и все же это не Родина. И потому стоило только Александру Николаевичу начать петь, как все мгновенно замирали – кто вслед за певцом молча как молитву повторял слова песни, а кто и просто плакал.
Комплименты Вертинского всегда были тонкими и этичными. Помню, однажды мы с ним спели дуэтом старинную песню «Молись, кунак», и он мне сказал: «Ты славянка с персидскими глазами в облаке «Шанели N 17».
Да, Париж великолепен! Но семья переезжает в Белград, где я 15-летняя начала работать в ресторанах, а после уже стала и гастролировать. Словно само провидение водило меня за руку по местам древнего мира. Сначала Афины, через два года Бейрут, потом Палестина, Египет. Революция разбросала русских по всему миру. В Бейруте произошла знаменательная для меня встреча с Петром и Зинаидой Лещенко. В Бухаресте П. Лещенко помог мне, 17-летней певице, устроиться в «Павильон-Рюсс», где оркестром руководил композитор Жорж Ипсиланти – будущий мой муж. Его прекрасные лирические танго записаны мной в середине 30-х годов на пластинки «Columbia» и «His Master’s Voice».
 В 1934 году мы уже в Бухаресте, и я стала выступать в баре «Лещенко» в качестве солистки оркестра под управлением Жоржа Ипсиланти. Мало кто знает этого талантливого музыканта и автора многих популярных песен. Его «Журавли» – «Я тоскую по родине, по моей стороне родной» – и сейчас осталась моей любимой песней. Одессе хорошо известен его предок – генерал русской армии Александр Ипсиланти. Это он возглавлял греческое патриотическое движение «Филики Этерия».
В марте 1941 года меня арестовали румынские спецслужбы – «за исполнение русских песен». Из лагеря вышла только в мае 1942 года и до конца войны находилась под надзором сигуранцы. Но и с приходом новой власти ничуть легче не стало. И лишь в начале 50-х устроилась в бар «Можарден», где пела жена Петра Лещенко, Вера Белоусова, а сам певец к тому времени был арестован…
К моему глубокому сожалению, Петя ушел рано из жизни и при трагических обстоятельствах. Я даже не знаю, где его могила. И это тоже незабвенный узелок боли на сердце. Ведь с Петром мы вместе работали в Бухаресте.
Я и сейчас часто, закрыв глаза, до мелочей помню и вижу ту жизнь…
…Да, вы спросили, вторгалась ли политика в мою жизнь? А вы скажите лучше, куда только она не вторгалась? Чаушеску невзлюбил меня только за то, что я пела по-русски. Помню, меня попросили записать кассету с русскими романсами на румынском языке. Я вдохновилась, сама перевела тексты и напела восемь песен. Вскоре мне вернули эту кассету со словами: «Товарищ Чаушеску сказал, что таких патриоток-певиц нам не нужно. Да, вы поете по-румынски, но от этих романсов за версту тянет русским духом».
Мне удалось в шестидесятые записать 8 лонгплеев, но к политцензуре в стране режим Чаушеску вводит еще и националистическую. Моя душа пела, а мне было трудно найти работу, и я стала все чаще задумываться о переезде в СССР. А после посещения друзей в Москве и Ленинграде это уже стало целью. В конце 1989 года мне предоставили советское гражданство и я, наконец, обрела Родину, и что более удивительно – своего слушателя. –
И церковь тоже, – тихонько шепнула Фаина Марковна. Она проводила эту встречу и сидела справа от певицы.
– Я всю жизнь принадлежала к православной церкви, хотя и к католикам относилась хорошо, – она наклонилась и пожала локоть Фаины Марковны. Та, как известно, была полька. – В течение многих лет была прилежной прихожанкой русской церкви в Бухаресте, где и прожила большую часть своей жизни. В Москве я подружилась с клириками подворья Покровского монастыря. А какое высокое чувство испытала я от посещения Святой Земли, где побывала вместе с родителями, еще будучи совсем молодой и впечатлительной девушкой! Помню невероятное яркое солнце, я такого никогда больше не видела – высокого, чистого. Мы поклонились Гробу Господню, а потом нас принял митрополит Евлогий. Он напоил нас таким вкусным и душистым чаем. И фрукты там были замечательные – клубника, малина и всякие другие. И разным вареньем тоже угостил – и сам был такой приятный, любезный, все время поглаживал моего папу по плечу, ласково приговаривая «сынок, сынок». А после чаепития монах – секретарь митрополита – по его благословению пригласил нас в сокровищницу и, открыв сейф и приказав стать на колени, дал приложиться к довольно большому фрагменту Честнаго и Животворящего Креста Господня. Мы просто замерли, обомлели, стали креститься. И этот случай, хотя прошло уже почти 80 лет, остается одним из самых ярких воспоминаний моей жизни, Может быть, даже самым ярким воспоминанием из всех.
– Как-то мне попалась в руки румынская пластинка с записью ваших песен. Там было отмечено, что вы автор музыки. Вы давно сочиняете?
– Сочиняю давно, но на концертах обычно не говорю, что исполняю собственные произведения. Недавно записала новый альбом – «Золотые россыпи романса». В нем 22 песни, музыка во многих случаях моя. На стихи Есенина, Рождественского, Симонова, Северянина… Каждый мой романс – маленький спектакль. Пою и цыганские таборные песни, в них всегда хорошее настроение, веселье, удаль и воля. Мои выступления оказались необходимы людям. Я перевела многие песни советских композиторов на румынский язык.
Мои первые гастроли в СССР состоялись еще в 1976 году в составе румынского эстрадного ансамбля. Затем были и новые поездки в Союз, концерты и записи пластинок на «Мелодии», а потом окончательно переехала.
В Бухаресте мне посчастливилось общаться с Шаляпиным. А с Петром Лещенко познакомились, когда он еще только танцевал. И мы стали настолько близкими друзьями, что он даже был моим посаженным отцом на свадьбе. В Бухаресте он открыл бар «Лещенко». Прежние кабаки очень отличались от нынешних ресторанов. Когда на эстраду выходил артист, официанты замирали, никто не входил, а тем более не выходил из зала. А сейчас чуть не под носом у певца жуют шашлыки. Для артистов моего поколения выступления в ресторанах были настоящей школой.
– А как личная жизнь складывалась?
– Я появилась на свет очень некрасивой и горластой. Бабушка посмотрела на меня и изрекла: «Мм-да... Похорошеть бы надо…». Мама долго не могла простить ей этих слов… Мой первый муж был греческий подданный, прожили вместе пять лет. Вторым мужем стал румынский помещик. Я чуть не попала под колеса его автомобиля – так познакомились. Он был из знатной семьи, имел доступ в королевский дворец. Но все закончилась вместе с его арестом. Про третье замужество рассказывать не буду, тут главным было желание поскорее избавиться от притеснений Чаушеску. Да и желтая пресса постарается в этом преуспеть.
…Прихотлива ли я в быту? Чего проще! Приехала в Союз с одним маленьким чемоданчиком: памятные безделушки, вот эти бусы, что на мне, фотографии… Да, мне не удалось сделать великой карьеры – ни в творческом, ни в материальном плане. Но мне еще рано петь «Вечерний звон». А романсу жить вечно, ибо он позволяет каждому встречаться… с самим собой. Сила исполнения – в чувстве. А этому я училась у Александра Вертинского, Вадима Козина, Петра Лещенко. Не прошла я мимо Клавдии Шульженко, Изабеллы Юрьевой. Они были и есть всем звездам звезды. К тому же я росла среди цыган, слушала и не раз таких мастеров, как Володя и Настя Поляковы… Они не умели даже расписаться… Они брали за основу мелодии русских композиторов и «вышивали» по этой канве необыкновенные рисунки…
Иногда шучу, что так долго, как я, не живут. Но меня окружает много друзей. И я пою. А не это ли самое важное? Я ухожу и оставляю вам сердце! Но я... вернусь за ним, а потому не прощаюсь…
1989 – 1994 – 2004 гг. Автор:
|
