|
…В конце концов, элегантная защитная каска подчеркивает  значимость ситуации и вызывает уважение. Действительно, никто же не станет носить каску просто так, от нечего делать. Даже если она освежающего лицо красного цвета и изящных овальных форм…
Мне всегда шла моя каска, как шлем воинственной Афине. Общеизвестно, что крупный головной убор придает его обладателю величественный и гордый вид. Недаром мелкие и кривоногие кавалеристы любили высокие шапкипапахи. Они носили их как символ своей отваги и удали... Но это уже другая песня.
Каску вообще-то я носила, повинуясь правилам техники безопасности, всего полгода. Окончив университет, я (мечтавшая о тонких интеллектуальных материях) неожиданно оказалась на заводе. О производстве до этого почти ничего не знала (не считая коротких экскурсий в цех), и шум, загазованность, неумытые лица мужчин, а также их отношение к жизни, меня несколько озадачили…
Потом оказалось, что по территории завода можно ходить только в каске.
Моя заводская деятельность проходила как в тумане. Она слабо напоминала мне знакомую реальность своим смутно протекающим временем и непредсказуемыми неясностями. Особенно если углубиться в суть вопроса и разобраться: чем же мы занимались на заводе.
Дело в том, что наш цех из месяца в месяц выполнял план исключительно на утопленниках. Если взять в расчет, что нашу увесистую продукцию везли за тысячи километров в Сибирь и там топили в болотах, нормальной эту деятельность нельзя было назвать даже с большой натяжкой.
Просто наш цех был недавно запущен встрой, и технологи никак не могли добиться хоть какого-то качества продукции. Чугунные изделия выходили с воздушными раковинами, прожилками других сплавов и уродливыми окалинами. Окалины эти были похожи на вытекшую из формы аппетитную корочку хлеба, которую всегда хочется отломить и съесть. Здесь же эти «корочки» обрезали отбойными молотками, от работы которых в цеху стоял оглушительный рев, а рабочие от виброболезни через два–три года переходили из обрубки на другой участок.
Для начала, чтобы хоть как-то научиться работать на плавильных печах, руководство и решило делать первую продукцию конструктивно несложной, а именно такой, чтобы ее не жалко было топить в болотах, мостя основу для железнодорожной магистрали…
Надо сказать, как ни старались все в цеху, работая в три смены, из любых моделей у нас получались все те же утопленники, и я до увольнения с завода так ни разу и не видела у нас какой-никакой приличной отливки.
Как ни мучилась моя подруга Сусанна – хорошенькая умненькая девушка-технолог, колдуя над формовочными смесями, проверяя песочную массу то на ощупь, то на запах, результат был один – утопленники.
Она иногда чуть не плача упрашивала рабочего Сеню Ковалева поменять что-то в составе, но тот, страшно недовольный, вечно говорил, что это глупости, или что у него перекур, или чтобы она шла себе с Богом и не путалась под ногами. Сусанна хлопала огромными притрушенными песком ресницами и молча уходила прочь.
За Сусанной все время бегала в такой же каске женщина-лаборант. Она брала в цеху формовочную смесь, в маленьких металлических формочках лепила из нее что-то вроде детских «пасочек», а затем измеряла по часам, как они сохнут, или разбивала их на столе.
Лаборантка жила в соседнем селе. Она была исполнительна, но несколько туповата. Никак не могла запомнить Сусаннино имя и называла ее почему-то Хризантемой.
Сеня Ковалев любил поучать техперсонал. Он со знанием дела втолковывал, почему то или это не надо делать – включать, подавать или разгружать. Он заранее всегда знал, что все это зря, не так – и плохо кончится. Вдогонку он нам с Сусанной говорил, что «ходют тут всякие плоскодонки, ничего не понимают в деле», вот жаль только, что он не выучился, а то бы показал тогда, как надо руководить.
Сусанна, вздохнув однажды на выходе из цеха, тихо произнесла: «Господи, спасибо тебе, что ты не выучил Сеню Ковалева».
Вообще-то, вследствие того, что цех был запущен в строй недавно, в нем работало много молодых специалистов. Спецодежда у всех была новая, красные каски отливали на свету гламурным глянцем, а робы с высокими стоячими отворотами смахивали на защитный камуфляж. Такая экипировка позволяла прятать все недостатки фигуры, выглядеть ярко и по-цеховому уместно.
Руководил нами пожилой инженер Вседипролет Михайлович. Это был старый литейщик, он переживал из-за неудач и воспитывал молодое поколение. Надо сказать, что Вседипролет было его настоящее имя, а не художественная выдумка, как Сквозник-Дмухановский у Гоголя. Дело в том, что его родители были старые большевики и назвали его в честь Всемирной Диктатуры Пролетариата. Менять имя или как-то корректировать его на привычный лад ему казалось не с руки. Так он и оставался всю жизнь единственным на Земле Вседипролетом.
…У нас почему-то во все времена хотели придать именам детей исторический пафос. Вот Сусанна тоже по прихоти своего отца – Ивана – получила имя в честь не менее печально известного, чем диктатура, Ивана Сусанина…
Сеня Ковалев, не углубляясь в тонкости идеологии, называл инженера просто Вертолет.
Однажды мы с Сусанной, продефилировав по цеху, уже собирались пить чай, как на пути нам встретился все тот же вездесущий Вседипролет Михайлович. Он, вздохнув, сказал, что у него к нам, как к ИТР-овцам, важнейшее задание: проследить, чтобы Сеня Ковалев заложил стеклоблоками окно в подсобке. Стекло из рамы уже вытащили, а оставлять комнату с прорехой в стене было нельзя. «Я ему выписал наряд, деньги он получит дополнительно, вам же задание – проследить, чтобы окно было сегодня заложено хотя бы на уровень поднятой руки».
Поднятая вверх рука была, конечно, не ахти какой высотой, учитывая, что перекрытие между этажами в цеху составляло более шести метров. Тогда с заводов выносилось все (особенно с мясозаводов), и высота поднятой вверх руки была смешной для любого уважающего себя человека. Так что приказание руководителя было чистой проформой, да и завод у нас был литейный, а не мясной.
Мы приняли приказ к сведению и весь день слонялись за Сеней, а он, как солнечный зайчик, от нас тихо ускользал. На наши просьбы хоть приступить к работе он, наподобие Тристана из «Собаки на сене», повторял: «Счас, счас, момент, все будет в ажуре» и вновь куда-то линял с дружками.
Вообще в цеху, наряду с порядочными рабочими, всегда были и люди типа Сени, – если можно так выразиться, – «других взглядов». Они озабоченно передвигались по территории в серых мятых спецовках. Ходили очень шустро, ссутулившись и стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. По виду сразу можно было определить: этот сосредоточенный человек или ищет на всякий случай, что плохо лежит, или спешит доделывать очередную «халтуру», а может, разрабатывает в уме сложную операцию по транспортировке тяжестей минуя заводскую проходную.
На неожиданную встречу с начальством и тяжелый вопрос, чего-де он болтается по территории завода без дела, у подчиненного такого рода всегда была заготовлена страстная ответная речь. Она часто произносилась с чувством обиды и уязвленного чувства справедливости: как не дают рабочему человеку работать, как чего-то всегда не хватает, какой везде бардак и маленькая зарплата. Начальник, матерясь внутри себя, раздраженно шествовал дальше, уже жалея о том, что задел…
После обеда Сеня, наконец, выложил три ряда блоков и в ответ на гневный взгляд инженера верноподданно обещал: «Вертолет Михайлович, я ж сказал, что сделаю, – значит, сделаю».
Вседипролет Михайлович, осмотревшись по сторонам, уткнулся в нас тяжелым взглядом и мрачно произнес: «Так, красавицы, не уйдете домой, пока Сеня не выложит положенный уровень». И ушел.
Мы обреченно вздохнули. Сеня опять куда-то намылился. Лаборантка, сложив свои «пасочки», тихо спросила: «Хризантема Ивановна, ну что, я ухожу?..» – и стала собираться.
Мы с Сусанной остались одни в надвигающихся сумерках. Наверху уже заступала вторая смена, нехотя включаясь в работу. Там меж лязгом машин слышались то смех, то крики. О работе пока еще ничто не напоминало. На душе было тоскливо и голодно. Самое главное – мы не знали, когда и чем это все закончится…
Мы молча сидели в тишине, как вдруг раздался оглушительный взрыв… Все затряслось, на нас что-то повалилось сверху…
Спасло нас только то, что огромное окно в подсобке не было закрыто. Ударная волна вырвалась через него на волю, не разрушив тут абсолютно все…
Впоследствии оказалось, что взорвался газ, скопившийся после неправильной выгрузки печи. Когда в лабораторию, находящуюся внизу, бросили по специальному вертикальному желобу пробу (небольшую чугунную отливку), она, пролетев с высоты шести метров, ударилась об ограничитель и вызвала искру. Скопившиеся газы взорвались, снеся пол-лаборатории.
…Словно в замедленном кино мы с Сусанной наблюдали, как по наклонной плоскости обвалившейся балки перекрытия, грузно наседая друг на друга, сползали вниз один за другим утопленники. Их фиолетово-сизо-черный отблеск свидетельствовал о чем-то страшном и роковом. Казалось, что они, не дождавшись утопления в болотах, уже сейчас движутся в направлении преисподней…
– Уттт-это, блин, рвануло! – присвистнул неизвестно откуда материализовавшийся Сеня Ковалев. Он недоверчиво вглядывался прищуренными глазами в чрево подсобки, утопающее в пыли и чаду, как будто это было логово Змея Горыныча.
Дым, гарь и остатки гремучих газов, казалось, возбуждали его яркое воображение и интригующие предчувствия.
– Уттт-это кому-то скоро не повезет… – медленно, нараспев, мрачно предвещал он.
Мы с Сусанной, обалдев, протирали глаза и стряхивали пыль, когда в подсобку ворвался ошалелый Вседипролет Михайлович. Остатки халатов, тапочек и листы из популярных журналов феерично опускались из поднебесья на пол. Оглушенные, мы ничего не слышали, а он со слезами на глазах обнимал нас, и что-то говорил, говорил… гладя наши изуродованные каски… Автор:
|
