|
– Пройдись на мысок, – сказал Всеволод Азаров, – а я добью  страничку и – следом за тобой, погреться. У вас на Новой Земле уже осень, сегодня снег идет, – передавали в сводке.
Сокращая, как мне показалось, путь, я свернул в переулочек, где среди высоких сосен виднелись четыре дощатых домика. У одного, под жестяной крышей и обитыми шалевкой стенами, я еще издали заметил сидевшую на скамейке полную в летах женщину. Сидела она неподвижно, неестественно выпрямив спину, глядя прямо перед собой, словно старалась увидеть что-то там вдали, между сосен, за которыми таял в полуденном мареве Финский залив. Когда я, поравнявшись с ней, негромко поздоровался, она, продолжая прижимать левую руку к груди, правой еле заметным движением поманила к себе.
– Пройдите в комнату, – почти шепотом произнесла она, – там на столе под салфеткой таблетки и стакан с водой. Прижало меня.
Я все быстро исполнил и присел рядом, повинуясь легкому жесту руки. Заметил мимоходом ее обыденный наряд: старенький, видавший виды домашний халат, на ногах не то туфли, не то сандалии. Сама женщина была осаниста, хоть и грузна. Когда исчезла с лица легкая бледность, она, полуобернувшись ко мне, сказала:
– Теперь здравствуйте, гардемарин. Вы пришлись сегодня весьма кстати. А не то... – женщина не договорила и медленно положила свою руку на белый чехол моей флотской фуражки, лежащей на скамеечке между нами, – Вы не спешите?
– Совсем нет, – ответил я. – Вы напомнили мне мать, коротающую в степном селе под Одессой свое одиночество.
Я признался, что мне, конечно же, интересно узнать, кто она, но если честно, то все думал, как бы это сделать поделикатней, что ли.
– Считайте, что Вам это удалось, – чуть улыбнулась женщина. – Слышали, небось, об Анне Ахматовой?
Доверюсь читательскому вкусу и такту, дабы он сам представил ту гамму чувств, которую я испытал. О том, что я пролепетал в ответ на ее простодушное признание, вспоминать не хочется, да и неловко.
– Не робейте, сударь, – слегка улыбнулась Анна Андреев на, – эка невидаль. Спасибо вам, – она отхлебнула воды из стакана, – видите – полегчало. Вот я уже и улыбаюсь даже… Так что Вы хотели об отце сказать?
– Мой отец, сельский учитель, а сам-то я тогда был  девятиклассником, – ответил я, – глянув через мое плечо и увидев, как я старательно конспектирую известное постановление, назвал вашу фамилию, сказав при этом: «Только болваны могут не видеть, что у граней ее таланта свой, особенный блеск». Сказал, конечно, не мне, а матери.
Рука Анны Андреевны, лежавшая на белом поле фуражки, еле заметно вздрогнула, а легкий порыв ветра качнул седой завиток на ее виске, и он зазолотился под пробившимся сквозь сосновые кроны солнечным лучом. Теперь Ахматова сидела молча, глубоко вздыхая, и когда молчание, как мне показалось, затянулось, она вдруг спросила:
– А в каком году это было? – Я назвал дату, и она словно встрепенулась. – Так он ведь еще был жив!
Я догадался, что речь идет о Сталине, и утвердительно кивнул головой. Минуту-другую сидели молча.
– А ведь он благоволил ко мне, – вдруг сказала Ахматова. – Что, трудно поверить? Многих это ввергает в сомнение. Еще бы! Присылает за мной в блокадный Ленинград самолет, а затем метаморфоза – ненависть.
Анна Андреевна снова отхлебнула глоток воды из стакана.
– Посидите еще немного, – произнесла она как-то просительно и тепло. – Я боюсь таких минут, которым Вы были невольный свидетель. Не хочется с биркой на ноге лежать, упав где-то под соснами.
– Что вы, бог с вами, – сказал я и, на мгновение оцепенев, подумал: «Не сон ли это?».
– Да, да! – как-то твердо сказала Ахматова. – И не такие, как я, уже давно лежат и в нашей земле, и за ее пределами.
Я десятым ли или каким-то иным чувством понял, что физически ей полегче стало, но душевно сейчас плохо и, чтобы отвлечь ход ее мыслей, признался:
– А ведь я однажды струсил и не пришел к Вам, даже не написал, хотя об этом очень просил один норвежец, занимающийся творчеством Нурдаля Грига. И тогда я обратился к Николаю Асееву.
Ахматова, подняв кверху брови, выслушала меня и ответила:
– Ну и хорошо сделали. Я совсем мало переводила Нурдаля. И более того, что Вам сообщил Николай Николаевич, не смогла бы добавить. Переводы хоть как-то держали меня наплаву. Так что я ими занималась вынужденно. Но должна признаться, труд это адский. Помните его: «Гранатами можно сжечь траву, но нельзя убить способность земли вновь покрыться травой». Мне порой кажется, что и я – как земля. Столько в морально-духовном смысле взорвалось во мне гранат, а я все дышу и пишу…
– Анна Андреевна, – улучив мгновение, сказал я. – Каждый полет, если только туман и облачность не скрывают, я вижу Ваш и Нурдаля скалистый берег, остров Варде. И всякий раз вспоминаю «открытый сразу всем ветрам, темный остров голый...»
– Да, да, – тихо ответила Ахматова. – При случае привет ему от меня. Но я с вдохновением и великим волнением работала над «Герд». Волновалась и от высокой прелестной мелодии стиха Нурдаля и, более всего, оттого, что это стихи о женщине любимой, жене Нурдаля – Герде Григ. Он ведь сам из ветви знаменитого Эдварда Грига…
Я тогда, скажем так, увлекался норвежской литературой и языком, а потому не мог не знать строк, переведенных Анной Ахматовой. Я прочел последнюю строфу из «Герд»:
Ты крылом казалась
Чайки над волнами,
Вереском растущим
На холме крутом.
Песней птиц весенней,
Зимней тишью леса...
Для меня была ты
Чистым родником.
 – Да Вы опасный человек, – вновь улыбнулась писательница. – Признайтесь, что Вы не случайно оказались на этой тропе.
– Конечно, – осмелев немножко, с легкой лукавинкой ответил я. – Главное, что пригодился…
Много позже в предисловии к сборнику стихов Нурда ля Грига, написанном Евгением Долматовским, я нашел строки, которые напомнили мне наш разговор с Анной Андреевной.
«Нарушая традицию, – писал Долматовский, – и не позволяя предисловию приобрести рекламный характер, замечу, что далеко не всем советским поэтессам-переводчикам удалось с максимальной приближенностью к характеру оригинала создать русскую версию стихов Нурдаля Грига. Я слышал это стихотворение из уст самой Герд и был поражен его волшебной музыкой, близостью к народной песне. Анна Ахматова уловила и передала с удивительной ясностью не столько строки, сколько замысел».
На веранде что-то глухо грохнуло и я оглянулся.
– Это Глюк! Баловник этакий, – сказала Анна Андреевна. – Кот, то бишь, наш.
Я заглянул на веранду и, увидев в углу лопату, спросил: – Где-то и участок есть?
– Что вы! Какой участок? Это Иосиф Бродский, вернувшись с переподготовки, хочет меня уберечь от бомб какого-то супостата, – сказала сквозь легкий хохот Анна Андреевна. – Бункер под моей будкой – копает-роет. – Она чуть задумалась и с явным удовольствием продолжила: – У него и перо не просто скользит бумаге, а словно тоже копает. Не прошло бы это только. Ведь многие молодые крепко начинают, после все куда-то уходит, – закончила она задумчиво.
Я признался, что слышал о Бродском лишь из западных голосов. Анна Андреевна на это ничего не сказала, а только снова глубоко вздохнула и заговорила, как мне показалось, совсем о другом.
– У меня не много в жизни было друзей. Прелестные и верные кланы Чуковских, Ардовых, Лукницких. Не знаю, говорят ли что теперь многим такие имена, как Мандельштам, Лозинский... А сейчас у меня молодые – Иосиф Бродский и Анатолий Найман – бессеребренники, чистые, светлые души. Толя сейчас где-то за грибами бродит. Долгонько только.
Ахматова положила себе на подол фуражку и, медленно проводя пальцами по золотистой вязи флотской кокарды, произнесла, словно признаваясь:
– Мне здесь покойно. Но стоит только кому-то прийти из Союза писателей, тогда наслушаешься всего и думаешь: это творческий союз или кладезь дрязг, ссор, сплетен? Да, – вдруг сказала она, – вы спросили ранее об Овидии. Его судьба словно предначертала пути многих поэтов в последующие века. Роковой пример для вольнодумных сердец и острых умов. Царь и поэт – Август и Овидий. Первого нельзя простить, второго – не полюбить. Вы еще спросили о моей первой книжке. А я уже тогда думала, да и сейчас уверена: стихов счастливые не пишут.
Солнце, осветив кроны, пробилось и сквозь бронзовеющие стволы сосен, и только теперь лучи его высветили слева от крыльца одинокую прямую березку. Я посетовал на то, что не взял фотоаппарат.
– Иосиф тоже балуется этим занятием. Ну да ничего, выход есть, – Анна Андреевна улыбнулась и продолжила: – У меня тут под платком на стуле папочка одна. Дайте ручку.
Она развязала тесемки и достала фотографию, где была в окружении почитателей после награждения ее в Италии поэтической премией «Этна-Таормина» в декабре 1964 года.
– И что Италия? – вырвалось у меня.
Но перо скользило по глянцу и не оставляло следа.
– А мы вот так, как в детстве, – весело произнесла Ахматова и, лизнув правый верхний уголок фотографии, отложила папку и, опираясь на колено, написала всего одну, но своеобразного начертания букву «А», прибавив при этом: – Вот так я и все свои стихи написала, приладившись где-нибудь в уголке...
Долго не мог отыскать два листка, которые на прощание мне протянула Анна Андреевна со словами: «Здесь все и про Одессу тоже».
Я долго и упорно их искал в своем архиве, а когда нашел, то эти короткие воспоминания уже были готовы. Помню только, что, пробежав глазами тогда эти строки, спросил:
– А окно, это…
– Да, – ответила Анна Андреевна, не дослушав меня, – это окно приема передач.
Потому я все же решаюсь дать это строки поэтессы. Я даже не знаю, было ли оно когда-нибудь опубликовано. Поиск – это проза, обыденность, суета и рутина. А мне это всегда претило, хотя и приходилось много… Вот этот отрывок стихотворения. Вернее сказать, обрывок, потому что остальное уже не разобрать.
Опять поминальный приблизился час.
Я вяжу, я слышу, я чувствую вас:
И ту, что едва до окна довели,
И ту, что родимой не топчет земли.
И ту, что красивой тряхнув головой,
Сказала: «Сюда прихожу, как домой».
...А совсем недавно, перечитывая книгу воспоминай об Анне  Ахматовой, я увидел стихи поэта Николая Рыленкова посвященные поэтессе. Его афористичными строками и хочется мне закончить свое бесхитростное слово о мгновениях встреч с Анной Ахматовой.
И лесть, и клевета
– какие это крохи
В сравненье с бременем
святого ремесла,
Для той, что на ветру
под грозами эпохи
Честь наших русских муз
так высоко несла.
Ленинград – Одесса 1964 – 1990 – 2009 Автор:
|
