Последний сеанс

Только что смотрел картину, оказывается, второй раз. Черт его знает. Иди запомни название, иди запомни содержание. Сижу, смотрю. Мне говорят: «Вы уже это видели». Начинаю присматриваться. Действительно, чтото шляпа знакомая. Тайга какая-то, чекисты...

М. Жванецкий

На последний сеанс в кино обычно ходят парочки, которых происходящее на экране волнует во вторую очередь. Сегодня полуприсутствуют в кинозале уже все зрители. У каждого свой узкий интерес. Тинейджеры загибают пальцы по количеству новых зубодробительных спецэффектов, чихая на гуманистический пафос режиссера, девушек – хлебом не корми, дай снова поглазеть на душку Брэда Питта. Фанаты-меломаны упиваются диковинным саундтреком. Модники прикидывают, где достать плащ, ботинки и черные очки, как у Киану Ривза, а красотки детально изучают макияж Анджелины Джолли. Старая гвардия, вскормленная Феллини и Тарковским, саркастически констатирует падение профессионализма и отсутствие гения, кинокритики мысленно крутят привычное сальто на турнике постмодернизма, синефилы соревнуются в поисках киношных дежавю, толстяки рады случаю легально поглощать поп-корн…

Продолжите список сами. В зале нет только одного человека – простодушного любителя кино. А ведь еще 20 лет назад этот вид публики преобладал и вызывал ответную эйфорию у деятелей кино, в то время как на пути сверкающего гламурными огнями кинотитаника уже обозначился роковой айсберг. Эти несколько аккордов траурного шопеновского марша понадобились автору, чтобы настроиться на возвышенно-печальный лад похвального, но надгробного слова: «Кино умерло, но его светлый образ будет вечно жить в наших сердцах...»

Когда группа парижских буржуа зашла в кафе на бульваре Капуцинов, чтобы скоротать время до открытия оперы, афиша «Сinematographe Lumiere» не привлекла их особого внимания. Некоторые все же соблазнились техническим курьезом и уже через полчаса в ужасе вскочили со стульев, завидев мчащийся на них с экрана поезд. То-то было потом дома за ужином охов и ахов – первые в мире кинозрители были возбуждены и переполнены адреналином, как солдаты, проведшие разведку боем.

Новый наркотик легко и быстро освобождал сознание масс. Например, от излишков пуританской морали. Напрасно газетный блюститель нравственности (это уже у нас) уличал в потакании дьявольским соблазнам «лиц духовного звания, усевшихся на первые скамейки», напрасно цензура составляла списки лент, «запрещенных к показу в центре города» – публика штурмовала маленькие залы на окраине в предвкушении запретного плода.

Публика, как всегда, права. Чутким сердцем потянулась она к новой манящей полуреальности, простила, как приемлемую меру условности, неряшливость материального носителя. И вот еще что важно: творцы кино страшно близки к своему зрителю, более того, они сами – всего лишь вчерашние зрители, которых обуяла вдруг сладкая уверенность в том, что писать киносценарии и снимать по ним кино очень легко. Члены жюри кинофабрики Дранкова, вынужденные вникать в сотни образчиков графоманских грез, присланных на конкурс, печально шутят между собой, что каждой даме сейчас хочется обронить между прочим своим гостям: «Согрешила – послала на конкурс сценарий фильмы».

Это была модная авантюра. Юридическая территория кино оставалась девственным лесом, где практиковались дикие набеги на чужую собственность и чужую личную жизнь. Кража идей была самым легким промыслом: сценарии, присланные на конкурс, отвергались, а интересные идеи запоминались и потом использовались. Многие авторы пьес или романов с изумлением узнавали в новом боевике свой сюжет, но ничего, кроме возмущенного письма в газету, предпринять не могли. Даже этой возможности лишены были умершие классики мировой литературы, из романов которых изготавливались пряные коктейли эротики и убийств.

По русской классике кинофабрики прошлись ураганом. Экранизированы были Толстой и Гоголь, Тургенев и Пушкин. Не могли не соблазниться и скандальными историями из жизни современников. Этические преграды мало волновали старателей киноклондайка, и вот родственники и приятели известного банкира, посмотрев картину «От грошей до миллионов», узнают всю подноготную его карьеры, а фильм «За честь отца, за грехи матери» изображает романтическую историю из жизни только что умершего известнейшего государственного деятеля. Некий адвокат увидел в фильме про адвокатов вывеску над своей дверью с фамилией, а так как адвокат – герой фильма продавал собственную жену, деловая репутация бедняги была навсегда растоптана.

Страдали и актеры, но не морально, а физически. Лампы, не прикрытые стеклами, давали невыносимо яркий желто-лиловый свет. Сцену репетировали, закрыв лицо руками, но и когда начиналась съемка, многие продолжали рефлекторно отворачиваться от света и сильно щуриться. Оператор кричал героине: «Ну поиграйте лицом, покажите вашу мимику!», а у той в это время слезы катятся из глаз. В результате типичный упрек рецензента: «Актриса не показывала глаза». С изумлением все констатировали загадочную «киногеничность». Актрисы, слывшие красавицами в жизни, на экране представали дурнушками и наоборот.

Сообщения о гонорарах заграничных звезд растравляли воображение отечественных актеров. Сообщалось, что «пресловутый Макс Линдер» получил 1200000 франков за три года службы у фирмы Патэ, а «кинематографическая Дузе» Аста Нильсен получает 300000 франков в год. Начинающий Чарли Чаплин первый спровоцировал использование имени суперпопулярного актера для успеха коммерции. В 1916 году самый модный коктейль называется «Чарли», его статуэтками и гравюрами полны все витрины, в магазинах продают шляпы «Чарли», сапоги «Чарли», трости «Чарли».

Актрисы-героини испытывали большие трудности в подборе гардероба. На Западе начинали практиковать обращение в солидные дома моды, которые ради рекламы предоставляли эксклюзивные модели. Так зарождался тандем кино и моды. Особенно охотно откликался на предложения актрис парижский Дом моды Пакен, о чем сообщалось заранее, еще до начала съемок. Женская часть зала пристально следила за сменой платьев и не прощала повторов.

Зрительницы зато не догадывались, как рождались знаменитые сцены страсти. Вот типичное признание русской киноартистки: «Действие картины происходило в аристократическом доме, где страсти не могут выявляться резко и вульгарно. Я вошла в кабинет и начала играть, произнося отрывочные фразы, примерно соответствующие сущности сценария. Но вдруг мой партнер забегал и, выпучивая глаза, забормотал самые чудовищные вещи: «Ах ты потаскуха, в рот тебе табаку с керосином! Провались ты на евтом месте со своим полюбовником!» Я от неожиданности фыркнула». Но в зрительном зале «душеледенящие драмы» из жизни высшего света вызывали тихие слезы, громкие возгласы и даже обмороки.

Рекламный трюк владельцев кинотеатров – объявление у кассы: «Во время сеанса около театра дежурит карета скорой помощи». Возник новый вид заработка для неудачливых актрис по прейскуранту: истерика простая – 5 руб., истерика с обмороком – 10 руб., истерика со скорой помощью – 15 руб., истерика с протоколом – 25 руб.

Бизнес и так процветал, но хозяева некоторых кинотеатров заставляли механиков крутить ручку аппарата намного быстрее, чем полагалось по техническому паспорту, чтобы увеличить число сеансов и, соответственно, свои барыши. Даже в частных квартирах открывались кинотеатрики на три скамейки.

Интересно, что другой поэт, А. Блок, мгновенно нашедший гениально-трезвую формулу кино: «Кино – забвение, искусство – напоминание», в кино ходил регулярно. «Дневник» пестрит записями: «Вечером с Любой в синематографе». Что же смотрел автор «Балаганчика»? «Шикарный негодяй», «О судьи, я его любила», «Трагическая паутина», «Пылкий мужчина», «Чудовище с зелеными глазами», «Так мстить умеет только женщина», «Теща в гареме», «Пять ночей безумной страсти», «Жена миллионера, или В омуте разгула», «Любил шутя, убил играя».

Московский журналист сурово пишет, что «зритель, не желающий думать над картиной (вот, оказывается, когда еще появилась эта формулировка), посмотрит эти фильмы с любопытством». Растравляя аппетит зрителей, владельцы кинотеатров выставляют в витрине самодельные анонсы: «Кошмарная жизнь – кошмарные люди. Бездны души. Надрывы». «Сенсационная детективная драма «Рука скелета». «Пикантно. Сильнозахват. жизненная драма из жизни молодых девиц». «Сенсационный боевик! Гром аплодисментов! Восторгам публики нет конца! Ошеломляющие трюки!» «Парижский жанр! Только для взрослых! Блудница. Вот так барыня. Без юбки. Панталоны выручили». Основной спрос публики, конечно, на комедии. Приключения Макса Линдера вызывают в зрительном зале веселый вой и всхлипывания сползающих на пол от смеха.

Воздействие кино на зрителя было настолько сильным, что в Англии, например, возросшую на 50% детскую преступность поставили в прямую зависимость от влияния киносеансов. В отчетах английских судей сплошь и рядом мелькали признания малолетних преступников: «Украл, потому что хотел пойти в кино». В России одни литераторы провозглашают «анафему кинематографу, охлаждающему душу русского народа», другие пишут киносценарии. Серьезные критики пытаются, как гоголевский Хома Брут, очертить вокруг так называемой «интеллигентной публики» магический круг брезгливо-презрительного отношения к дешевым приманкам кино.

Но притягательность мерцающих на белом полотнище теней не вполне поддается контролю рассудка. Волшебная сеть, которую в темноте затаившегося зала начинает ткать над головами кинолуч, гипнотический стрекот аппарата, пассы шамана-механика, крутящего ручку аппарата, погружают зрителей в легкий приятный транс, заставляя забыть обо всем. Важнейшей из иллюзий для нас является, всё является и является кино. Летаргический «сон золотой» продолжался сто лет, но пробуждение наступило. Доброе утро!