|
 Центральный пункт программы Фестиваля нового польского кино в 2008 году в Одессе – «Катынь». Это историческая драма мэтра польского кинематографа, 82-летнего Анджея Вайды. Международная премьера картины состоялась на кинофестивале в Берлине, выход в российский прокат отложен до неопределенного времени. А мы получили уникальную возможность увидеть этот фильм, в каждом кадре которого чувствуется высокий стиль истинного мастера кино. «Пепел и алмаз», «Земля обетованная», «Дантон», «Пан Тадеуш», запрещенный к показу в СССР «Пилат и другие», дилогия «Человек из мрамора» и «Человек из железа» с кадрами документальной съемки митингов «Солидарности» – название каждой из 40 лент Анджея Вайды звучит, как заголовок объемной главы истории польского кино. «Катынь» – это экранизация не только трагедии польского народа, но и личной трагедии рода Вайды: в Катыньском лесу среди 22 тысяч расстрелянных был и отец Анджея Вайды.
– Я много лет пробовал как-то подступиться к фильму о Катыни, но такого адского сопротивления материала еще ни разу не встречал! Все упиралось в дилемму: как показать историю? Как национальную трагедию или личную драму моей семьи? В любом случае моя главная задача была – рассказать страшную правду о Катыни... Это мой взгляд на историю расправы. В 1940 году войсками НКВД были расстреляны военнопленные, офицеры, более половины из которых – польская интеллигенция. Для Польши это был выстрел в спину. Раньше тема этой трагедии была наглухо табуирована. Но это моя тема тоже! На отцовском надгробии мы смогли указать место его гибели только в конце 80-х…
Немцы еще во время войны обнаружили эти захоронения и написали о страшной находке в польских оккупационных газетах, а первые документы о Катыни были привезены в Польшу польским Красным Крестом в 1944 году. Но уже в 1947-м польские власти и Управление госбезопасности эти документы изъяли, а люди, пытавшиеся расследовать трагедию, таинственным образом исчезали. Помню, как я хотел найти имя отца в списках катыньских жертв, опубликованных в газетах, что выходили в Польше во время оккупации. Но вдруг оказалось, что все эти газеты пропали из польских библиотек. Поляки всегда знали, что в катынской трагедии виновато руководство СССР, хотя советская пропаганда пыталась представить эту казнь делом рук нацистов. Только в 1990 году Горбачев передал Леху Валенсе документы, подтверждающие, что это было массовое убийство поляков и казнь была совершена агентами НКВД.
В том же лесу рядом с телами польских офицеров лежат тысячи россиян, белорусов и украинцев, расстрелянных тут в конце 30-х во время сталинских чисток. Я хотел показать эту страшную махину сталинизма. Поляков мы откопали, а эти жертвы забыты. И нужно прямо сказать, что мемориал памяти в Катыни никогда, может быть, не появился бы, если бы не желание поляков почтить память своих жертв. Я думаю, наш общий долг – помнить о наших мертвых.
Многих россиян шокирует сцена в фильме, когда в 39-м году фашисты сидят с советскими военными за одним столом и вместе решают судьбы поляков. Но так это было! Я показал равнозначность двух зол для Польши: сталинизма и фашизма. Так было, не я придумал этот ужас! Я не хотел бы делать кино, которое бы комкало историю ради лояльности. Я думаю, говорить правду об истории – это моя миссия. Эту роль я на себя взял и буду исполнять ее до конца.
 – В своем творчестве Вы уже рассказали обо всех главных событиях Второй мировой войны. Почему Вам важно было еще раз вернуться к этой теме? Насколько фильм получился автобиографичным?
– Мне было 13 лет, когда началась война. Мой отец Якуб Вайда был офицером Войска польского, он ушел на фронт и не вернулся. В сентябре 1939-го он был взят в плен Красной Армией и направлен в лагерь для военнопленных, а весной 1940 года расстрелян в Катыни. Личный опыт постоянно держал меня в тисках. Я перечитал несколько десятков сценариев! Этот я выбрал, потому что в нем есть аллюзии на древнегреческую трагедию, «Антигону» Софокла: сестра оплакивает брата, погибшего в братоубийственной войне. Мой фильм о семьях, разделенных навсегда этим обманом. О детях, которые не могли положить цветы на могилы своих отцов. Об обмане, который все годы сопровождал эту трагедию.
Народ, который не знает своей истории, – толпа. Я не хочу, чтобы поляки были толпой. Пока мы не знаем, как это было, мы не знаем, было ли это. Оказалось, что почти 60% современных поляков не знают, что произошло в Катыни 70 лет назад. С сентября 2007 года мой фильм уже посмотрели 3 миллиона человек в Польше.
– Почему подготовка к съемкам затянулась почти на 10 лет?
– Могу сказать, что это было очень трудное для меня решение – начать снимать фильм. Были моменты, когда я даже думал, что не смогу вынести этот крест, и пусть это кино делает кто-то другой. Но потом я понял, что это – мой долг. Я решил, что сделаю кино таким, каким я вижу, какое я умею делать. Это первая попытка нарушения табу на тему Катыни. И мне хотелось, чтобы его героями были мужчины, ставшие жертвами расправы, и женщины, которые их ждут и не могут поверить, что те уже никогда не вернутся с войны. Это и моя память, память смерти моего отца, и уверенность моей матери, которая до своей смерти не верила, что отца нет в живых: все ждала, все писала в Швейцарию в Красный Крест, в Лондон, надеясь, что он в эмиграции, и что с этой войны он когда-нибудь вернется.
Я решил, что составлю канву фильма из реальных историй, записанных в дневниках погибших и их родственников. Даже эта жуткая сцена, когда советские солдаты разрывают польский флаг на две части, и красное полотно вывешивают как знамя, а из белой делают портянки, – даже она была описана в дневниках, а не придумана мной.
Я очень хочу расстаться с темой войны в своем творчестве. И я закрываю тему войны этим фильмом о Катыни, будучи горд, что я сумел успеть завершить главное дело своей жизни. Кто знает, может, это последний фильм в моей жизни...
– Думаете, искусство может повлиять на ход истории, изменить людей и мир в лучшую сторону?
– Признаться, если бы я в это не верил, то сейчас бы уже прощался с жизнью, чувствуя себя проигравшим. Я же думаю, что прожил свою жизнь не напрасно. Когда «Человек из мрамора» был снят, власти разрешили показать его один раз только в одном кинотеатре Варшавы. Но площадь перед зданием полностью заполнила толпа людей, желавших увидеть фильм, и власти были вынуждены увеличить число сеансов. Это редко случается, когда режиссер может увидеть эффект, который его кино производит на зрителя. Помню, когда в Москве показывали ленту «Профессия: репортер», Антониони лично прилетел, чтобы выступить перед началом фильма. Но перед кинотеатром собралась такая толпа, что не было никакой возможности пройти внутрь. Его успокаивали: «Сейчас милиция наведет порядок, путь будет свободен!». На что Антониони ответил: «Нет, погодите, я хоть минуточку еще посмотрю!»
 Для меня всегда наивысшим достижением в жизни было признание зрителем моего творения. Когда я сделал фильм «Человек из железа», его первый показ состоялся в Гдыне. Помню, по окончании фильма весь зрительный зал встал и запел наш национальный гимн. Я никогда не мог предположить, что создам что-то такое, что поднимет людей и заставит их исполнять гимн, хотя понимал, что заложил в свой фильм какую-то высшую идею, которая не оставит поляков равнодушными.
– Даже сегодня трудно себе представить, как в Польше накануне введения военного положения Вам удалось снять такую картину!
– Тогда я только закончил съемки «Человека из мрамора», который должен был завершиться событиями 1970 года, когда военные стреляли по бастовавшим рабочим. Я хотел сделать финал таким, каким он был в жизни: повстанцы на двери несут по улицам тело своего убитого товарища. Но понятно, что политическая обстановка в стране не позволяла мне вставлять такие кадры в картину. И когда я услышал, что происходит на Гданьской судоверфи, я поехал туда. Один из тамошних рабочих попросил: «Снимите свой следующий фильм о нас и назовите его «Человек из железа»!». Так что, можно сказать, это был мой единственный фильм, снятый на заказ.
А ведь я мог вообще его не снять! Меня все отговаривали: «Зачем тебе снимать такой фильм!? Неизвестно, какие будут последствия! Неизвестно, как сложится дальше история Польши! Ты можешь навсегда поставить крест на своей карьере!».
Я никого не послушал, и правильно сделал. Потому что если бы я снял «Человека из железа» позже лет на 10-15, он бы просто отразил историю. Я же снимал, когда история вершилась, что-то важное только зарождалось. Это и сделало фильм живым. Картина вышла на польские экраны, и ее успели посмотреть четыре или пять миллионов человек, прежде чем в стране было введено военное положение и прокат запретили.
– Всегда ли Вам удавалось обойти цензуру, снимая свое кино? Или были жертвы?
– Еще какие! Сценарий фильма «Человека из мрамора» ждал своего часа 12 лет. Это был фильм совершенно непроходной с точки зрения тогдашней польской цензуры. Когда я снимал «Человека из железа», десятимиллионный профсоюз «Солидарность» уже был в Польше той силой, что неподвластна цензуре. Так что я делал фильм как хотел. Когда человек из министерства, ответственный за кино, заикнулся, что я должен внести в картину 21 поправку, я возразил: «Это фильм о рабочих! Я не буду ничего менять!». Но все же перестраховался, попросив рабочих Гданьска слать телеграммы в министерство, протестуя против внесения корректив. Как я потом узнал, в телеграммах стояло по 10-15 тысяч подписей в каждой. Поэтому фильм побоялись резать.
Я снял много картин, и каждая из них в определенный момент разочаровывала меня по той или иной причине: одну я не мог сделать в то время, когда нужно было, другую сделал вовремя, но ее не допустили до зрителя. Или я делал фильм с надеждой, что смогу рассказать что-то важное, постаравшись как-то пройти незамеченным мимо дверей цензуры, а она оказывалась хитрей меня.
Моя картина «Пилат и другие» была показана только по ТВ и никогда на киноэкране. Это меня очень расстраивало, потому что я считаю ее важнейшей в своей жизни! Она стала для меня картиной больших надежд, а потом большого разочарования, потому что так и не встретилась со своим зрителем в свое время.
Этот фильм – еще и своеобразный тест на свободу. Мне запретили его снимать в советской Польше, а когда его показали по немецкому телеканалу ZDF, на родине меня обвинили в создании антирелигиозного кино, которое нельзя показывать в католической Польше.
МЕНЯ ВСЕГДА СЧИТАЛИ БУНТАРЕМ, «АНТИСОВЕТЧИКОМ», А ВСЕ, ЧЕГО Я ХОТЕЛ, – ЛИШЬ ПОПЫТАТЬСЯ ПОДВИНУТЬ ГРАНИЦУ ДОЗВОЛЕННОГО. ВЕДЬ В ТО ВРЕМЯ НИКТО ИЗ НАС И ПРЕДСТАВИТЬ НЕ МОГ, ЧТО СОВЕТСКИЙ РЕЖИМ ПАДЕТ И ПОЛЬША СТАНЕТ НЕЗАВИСИМОЙ СТРАНОЙ. САМОЙ БОЛЬШОЙ МОЕЙ МЕЧТОЙ БЫЛО ПРОСТО РАСШИРИТЬ ПОНЯТИЕ СВОБОДЫ, К КОТОРОЙ Я СТРЕМИЛСЯ ВСЮ ЖИЗНЬ. Автор:
|
